Пушкин провел в самоизоляции три месяца и не только не сошел с ума, но написал множество шедевров в самых разных жанрах. Читаем его письма и ищем ответы на вопросы, как пережить эпидемию и не спятить на карантине
Чем больше мы погружаемся в карантинный режим, тем чаще вспоминаются исторические прецеденты подобного вынужденного затворничества: хочется знать, как в другие эпохи справлялись с подобными ограничениями, чем занимали себя и что переживали в столь же непростое время.
Пушкинская Болдинская осень 1830 года, наверное, самый утешительный, можно сказать, терапевтический прецедент. И дело тут не только в чрезвычайной творческой продуктивности За время пребывания в Болдине Пушкин написал не только несколько десятков стихотворений (среди которых немало настоящих шедевров вроде «Бесов» или «Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы»), но и цикл «Маленькие трагедии», все пять «Повестей Белкина», поэму «Домик в Коломне», «Сказку о попе и работнике его Балде» и «Сказку о медведихе». Это не считая нескольких обширных критических статей и почти двух десятков писем. и вдохновении, с которыми ассоциируется Болдинская осень. Болдинские тексты Пушкина, и в частности его письма, хорошо показывают всю широкую гамму эмоций и мыслей, владевших человеком «с душою и с талантом» Автохарактеристика из письма Пушкина жене от 18 мая 1836 года., который был вынужден провести три месяца в отдаленном нижегородском имении. В течение этого времени письма были практически единственным средством связи с внешним миром (не случайно Пушкин называл Болдино «несносным островком»), единственной возможностью для живого диалога.
В числе адресатов в первую очередь невеста Наталья Гончарова, ради которой Пушкин и отправился в Болдино Для устройства свадьбы, и в том числе изготовления приданого, нужны были средства. У обедневших Гончаровых их не было, и Пушкин был вынужден просить отца выделить часть семейных владений, чтобы потом заложить свою долю и получить деньги., его петербургские друзья и литературные союзники — Петр Плетнев и Антон Дельвиг, московский знакомец и издатель Михаил Погодин. При параллельном чтении этих писем хорошо видно, как отличается пушкинская интонация в разговоре с каждым из адресатов, кроме того, невесте он почти всегда пишет по-французски (но мы цитируем эти письма в русском переводе).
1. О первом появлении холеры
«Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это — часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас в окрестностях — Cholera morbus (очень миленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться!»
Наталье Гончаровой. 9 сентября
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/a6/61/a661a6f5d3180bf13dbe847781f1b155_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Вырезка из газеты «Московские ведомости» с подсчетом умерших в Нижегородской губернии. 1830 год
Поездка Пушкина в Болдино носила сугубо деловой характер — ему нужно было вступить во владение той частью нижегородского семейного имения, которую сумел изыскать для него отец, чьи финансовые дела всегда оставляли желать лучшего. Отец героя пушкинского романа в стихах жил долгами — то же самое можно было бы сказать и про Сергея Львовича. Отцу поэта было непросто найти среди своих владений имущество, еще не заложенное им в казну. Но все-таки нашлось небольшое сельцо Кистенево Этот топоним Пушкин потом использует в повести «Дубровский», где сельцо Кистеневка станет предметом несправедливой тяжбы между старшим Дубровским и Троекуровым. близ Болдина.
Приехав в Болдино 3 сентября, Пушкин сразу подал прошение о вводе во владение имением, но, так как имение прежде не было разделено, поэту необходимо было оформить Кистенево и выделенные отцом 200 душ в индивидуальную собственность. Все эти действия заняли примерно две недели, и 16 сентября кистеневские жители присягнули своему новому владельцу — «коллежскому секретарю Александру Сергееву сыну Пушкину». Еще примерно две недели Пушкин будет оформлять свидетельство о собственности на Кистенево и к концу сентября будет готов выезжать в Москву.
Но 9 сентября Пушкин не мог предвидеть, что «через дней двадцать» эпидемиологическая обстановка в Нижегородской губернии и других центральных районах существенно ухудшится и уехать из Болдина он сможет только через два месяца. Пока до него доходят слухи о первых карантинах, которые должны остановить эпидемию холеры, начавшуюся летом в южных губерниях. Появившаяся в Тифлисе и Астрахани, к концу августа холера пришла в Саратов и Симбирск, случаи болезни были зафиксированы и в Нижегородской губернии. О нежданной гостье Пушкин пишет Наталье Николаевне и своему другу Петру Плетневу.
2. О кусачем звере «Колера Морбус»
«…Приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? Того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию».
Петру Плетневу. 9 сентября
Пугать Наталью Николаевну тревожными новостями Пушкин не очень хочет, а вот старинному другу и издателю Петру Плетневу пишет о «Колере Морбус» с опасениями, хотя и с иронией. На мысли о смерти его наводит и недавняя семейная потеря: незадолго перед отъездом Пушкина из Москвы, 20 августа, умер (не от холеры!) его дядюшка Василий Львович, «дядя на Парнасе», известный сочинитель, друг Карамзина и Вяземского, творец «Опасного соседа» — пародийно-неприличной поэмы о неудачном походе в бордель.
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/f6/86/f686f59fb3758fd7b4cada168ceaebd4_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Портрет Василия Львовича Пушкина. Иосиф-Евстафий Вивьен де Шатобрен. Около 1823 года Музей-заповедник А. С. Пушкина «Болдино»
Пушкин присутствовал при последних минутах умирающего, о которых вспоминает (видимо, не без доли художественного вымысла) дальше в письме Плетневу:
«Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: «Как скучны статьи Катенина!» — и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воиным, на щите…»
Василий Львович оказывается для Пушкина примером настоящего литератора, который не забывает о литературе, даже глядя в лицо смерти.
Можно думать, что Пушкин-племянник похожим образом чувствовал себя в Болдине — в тот же день, отослав письма Наталье Николаевне и Плетневу, он завершает повесть «Гробовщик». В ней он тоже вспоминает дядюшку Василия Львовича — Адриан Прохоров перевозит свои пожитки с Басманной: на Старой Басманной улице находился дом Василия Львовича Сейчас там находится Дом-музей Василия Львовича Пушкина..
3. О разнице между невестой и женой
«Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает…»
Петру Плетневу. 9 сентября
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/8f/a1/8fa1e5e7e47fe450c6f56e0e75516a49_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Портрет Натальи Николаевны Пушкиной, в девичестве Гончаровой. Александр Брюллов. 1831–1832 годы Всероссийский музей А. С. Пушкина
Первое болдинское письмо Пушкина к Плетневу отличается той несерьезностью и ироничностью тона, которым проще всего встречать неприятные известия и предстоящие затруднения. Пока Пушкин иронизирует над собой и своим вынужденным «бегством» от невесты и пытается подчеркнуть достоинства своего поэтического уединения — а он уже успел написать такие стихотворения, как «Бесы», «Аквилон», «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»). Но эта ирония выдает беспокойство поэта о ближайшем будущем и устройстве семейной жизни, которая потребует — и уже требует — от него множества «земных», прозаических хлопот. В письме тому же Плетневу от 29 сентября Пушкин вспомнит слова еще одного их общего приятеля — поэта Евгения Баратынского: «Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим».
В день 220-летия поэта рассказываем о его лирике на примере пяти стихотворений
Примечательно и ироничное сравнение «дисциплинирующей» невесты с цензором — Пушкин вспоминает цензора «Литературной газеты» Николая Щеглова, не слишком благосклонного к этому изданию, которое к середине 1830 года стало главным печатным органом пушкинского круга. В судьбу Щеглова холера тоже вмешается — он заразится во время очередной вспышки эпидемии и умрет от нее летом следующего 1831 года.
4. О силе любви и безопасности объятий на расстоянии в 500 верст
«Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами — не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней всё мое счастье.
Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы».
Наталье Гончаровой. 30 сентября
К концу месяца, окончив хозяйственные дела, Пушкин собрался выезжать из Болдина, мысленно приготовившись к долгой дороге «сквозь целую цепь карантинов» Из письма к Плетневу от 29 сентября.. Однако в процессе сборов и расспроса соседей Пушкин сначала выяснил, что холера пришла в Москву, а затем и что въезд и выезд из старой столицы закрыт (см. следующее письмо).
Старый болдинский дом, который Пушкин называет «печальным замком» (ср. «почтенный замок» дядюшки Онегина), напомнил ему о семейных преданиях, в том числе о деде по отцу — Льве Александровиче Пушкине. Поэт упомянет его и в написанной в Болдине «Моей родословной», и в автобиографических заметках:
«Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму, за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе».
После публикации этих заметок отец Пушкина был вынужден печатно опровергать эти рассказы о домашнем насилии в родительском семействе: «Отец мой никогда не вешал никого. В поступке его с французом участвовал родной брат его жены А. М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием…» Однако документы свидетельствуют, что к жестокому обращению с иностранными слугами Лев Пушкин был склонен и даже оказался под следствием «за непорядочные побои находящегося у него в службе Венецианца Харлампия Меркадии» Б. Л. Модзалевский. Примечания // А. С. Пушкин. Письма. Т. 2. М.; Л., 1928..
5. О важности самоизоляции и мерах предосторожности
«Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне, несмотря на то что вам этого не хочется. Скажите мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? <…> Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Но не правда ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно. Я знаю, что всегда преувеличивают картину опустошений и число жертв; одна молодая женщина из Константинополя говорила мне когда-то, что от чумы умирает только простонародье, — всё это прекрасно, но всё же порядочные люди тоже должны принимать меры предосторожности, так как именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон».
Наталье Гончаровой. 11 октября
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/fb/b6/fbb6f66822144b78cc7a7440e60a6737_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Автоиллюстрация Александра Пушкина к повести «Гробовщик» в беловом автографе. Болдино, 1830 год Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
В этом октябрьском письме нет и следа былой (само)иронии: Пушкин понимает, что вынужден оставаться в Болдине еще надолго, и чрезвычайно тревожится за невесту, запоздало узнав — от соседей и из «Московских ведомостей» — новости о распространении холеры в Москве. Не имея писем от Натальи Николаевны (следующее он получит только 26–27 октября), он надеется, что Гончаровы успели уехать из Москвы. «Прощайте, прелестный ангел, — заклинает он невесту по-французски. — Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили».
Рассуждая о реальных опасностях холеры, Пушкин как бы торгуется сам с собой и, может быть, осуждает себя, что решился отправиться в Болдино в разгар нарастающей эпидемии. Позже в так называемой «Заметке о холере» Пушкин напишет:
«Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами Речь идет о путешествии в 1829 году в Арзрум — город на северо-востоке Турции.. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности… Приятели у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке — что совершенно одно, — упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество».
В этом тексте он тоже будет говорить о необходимости строгих мер и осуждать тех, кто «ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению».
6. О важности информированности и вреде слухов
«Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки — да отдаленность, да неизвестность — вот что мучительно».
Петру Плетневу. Около 29 октября
В «Заметке о холере» Пушкин рассказывал о первой своей импульсивной попытке выбраться из Болдина, не продвинувшейся дальше первого карантина, и тоже вспоминал свой «азиатский опыт». Именно в этом путешествии Пушкин имел возможность стать свидетелем и «турецкой перестрелки», и начавшейся в Арзруме эпидемии чумы.
7. Об особенностях корреспонденции во время эпидемии
«Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. <…> Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма по обыкновению для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив — и то хорошо».
Наталье Гончаровой. Около 29 октября
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/5e/6c/5e6c10d3c910c785caef0fd219d843a7_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Письмо Пушкина Прасковье Осиповой от 5(?) ноября 1830 года со следами дезинфекционных проколов Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
Получив наконец записку Натальи Николаевны от 1 октября и узнав, что Гончаровы все-таки остаются в холерной Москве, Пушкин эмоционально переходит в письме к ней на русский язык вместо привычного и этикетного французского. Шире становится и интонационный диапазон: с искренним волнением сочетается насмешливость тона — прежде всего при упоминании о брате Льве, к которому Пушкин всегда относился с покровительственной иронией старшего брата.
Проколотое письмо — яркий признак эпидемиологически опасного времени: проколы в конвертах позволяли окуривать письма и их содержимое серой или хлором для дезинфекции, а сейчас служат исследователям довольно точным датирующим признаком. В то же время сам Пушкин — в письме к композитору Алексею Верстовскому — критиковал эту почтовую практику с неожиданной стороны: «Не можешь вообразить, как неприятно получать проколотые письма: так шершаво, что не возможно ими подтереться — anum расцарапаешь».
8. О потребности критиковать
«Дважды порывался я к Вам, но карантины опять отбрасывали меня на мой несносный островок, откуда простираю к Вам руки и вопию гласом великим. Пошлите мне слово живое, ради бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или зачах в карантине. <…> Если притом пришлете мне вечевую свою трагедию, то вы будите моим благодетелем, истинным благодетелем. Я бы на досуге вас раскритиковал — а то ничего не делаю; даже браниться не с кем».
Михаилу Погодину. Начало ноября 1830 года
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/fe/17/fe175f08f747ec6729110e27b1abcdc7_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Портрет Михаила Погодина. Фр. Шир. Прага, 1846 год Государственная публичная историческая библиотека
Еще один адресат болдинских писем Пушкина — Михаил Погодин, писатель, историк, издатель, который с конца сентября 1830 года по собственной инициативе стал выпускать при «Московских ведомостях» специальные холерные бюллетени — «Ведомость о состоянии города Москвы» для «сообщения обывателям верных сведений о состоянии города, столь необходимых в настоящее время, и для пресечения ложных и неосновательных слухов, кои производят безвременный страх и уныние». Впрочем, как писал Погодину об этом предприятии Алексей Хомяков: «…вижу я, что у вас новое, не совсем забавное занятие — объявлять России, сколько добрых людей в Москве на тот свет отправляется».
Пушкин в Болдине читал это погодинское издание, но желал получить от него и художественное сочинение — трагедию «Марфа, Посадница Новгородская», которая успеет дойти до Болдина незадолго до пушкинского отъезда. Как позволяет судить письмо Погодину от конца ноября, Пушкин свое слово сдержал и покритиковал трагедию от души. В свою очередь, Пушкин послал Погодину для публикации «апокалипсическую песнь» — стихотворение «Герой», написанное по случаю посещения холерной Москвы Николаем I.
9. О сочувствии несчастным
«Мы симпатизируем несчастным из некоторого рода эгоизма: мы видим, что, в существе, не мы одни несчастны. В человеке, симпатизирующем другому в счастии, следует предполагать душу весьма благородную и весьма бескорыстную. Но счастие…. это большое может быть, как говорил Раблэ о рае или о вечности. Я атеист в отношении счастия, я не верю в него и только подле моих добрых старых друзей начинаю немного колебаться».
Прасковье Осиповой. 5 (?) ноября
![](http://img.uduba.com/uduba.com/user_data/7c/61/7c61156f3bc9e44ef922fbf5dad91937_783x0.jpg?uduba_pid=7068110)
Прасковья Осипова. Рисунок Натальи Ивановны Фризенгоф. 1841 год Wikimedia Commons
В Болдине Пушкин получил два письма от соседки по псковскому имению Прасковьи Осиповой: они были дружны со времен ссылки в Михайловское в 1824 году. Рассуждая о счастье, Пушкин вспоминает легендарные слова Франсуа Рабле, будто сказанные им перед смертью: «Я отправляюсь на поиски великого „может быть“».
10. О возвращении в Москву, творческих успехах и финансовом кризисе
«Милый! я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу, озлобленную на меня, и на силу с нею сладил — но слава богу — сладил. На силу прорвался я и сквозь карантины — два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт, и я на мели».
Петру Плетневу. 9 декабря
Пушкину удалось добраться до Москвы только 5 декабря 1830 года. Получив к 27 ноября из уездного города Лукоянова свидетельство о благополучном эпидемиологическом состоянии Болдина, Пушкин наконец уверенно выехал из нижегородского имения, хотя все равно был на несколько дней задержан при подъезде к Москве в карантине в Платаве (ныне деревня Плотава Орехово-Зуевского района Московской области). Финансовые итоги трехмесячного карантинного сидения были малоутешительны, но зато творческие свершения — велики. Пушкин взахлеб дальше пишет Плетневу:
«…в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы Онегина, 8-ую и 9-ую, совсем готовые в печать. Повесть писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme Речь идет о шуточной поэме «Домик в Коломне».. Несколько драмматических сцен, или маленьких трагедий, именно: „Скупой Рыцарь“, „Моцарт и Салиери“, „Пир во время чумы“, и „Д.[он] Жуан“. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо?..»
P. S. Летом 1831 года, когда новая волна эпидемии холеры затронула не только Москву, но и Петербург, Пушкин напоминал Плетневу, утешая его после смерти Дельвига и близкого приятеля Плетнева Молчанова: «…хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь всё еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри — холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».
Все 15 стихотворных текстов поэта комментирует пушкинист Алина Бодрова